«Любимых книг у меня десятки»

Источник

Назвать свою любимую книгу мне очень трудно. Считаю, на этот вопрос легко отвечать человеку, который за жизнь прочитал примерно три книги: две не зашли, третья получше — вот она и любимая. А когда на тебя повлияло очень много книг, выделить одну, да даже три — почти невозможно. Любимых книг десятки.

Поэтому вместо списка любимых книг могу назвать те, которые читаю сейчас. «Неокончательный диагноз», мемуары Александра Нилина. В книге он вспоминает людей и места, связанные с его жизнью и литературной средой: Виктора Шкловского, Евгения Евтушенко, Евгения Рейна, Анатолия Наймана и других.

Ещё читаю сборник рассказов Александра Чанцева «Духи для роботов и манекенов». И еще у меня давно стоит недочитанный сборник интервью Егора Летова: ему на сайте писали вопросы, он отвечал — потом эти ответы собрали под одной обложкой. Я всегда читаю параллельно несколько разных книг. А вот перечитываю их довольно редко: не хочу тратить время — столько ещё предстоит прочитать.

«Мои тексты посвящены обыденной реальности»

Источник

Я очень люблю железнодорожные станции: сесть на платформе и смотреть, как мимо идут поезда, как ведутся работы, как пассажиры приходят, уезжают, разговаривают. В городе могу так же сесть на скамейку и довольно долго смотреть на прохожих и машины. Почему мне это нравится, объяснить не могу: особенность темперамента. Я люблю наблюдать текущую мимо жизнь.

Многие мои тексты посвящены обыденной реальности, повседневности — романы «Описание города», «Горизонтальное положение» и книга «Сидеть и смотреть».

Наверное, поэтому мне очень близок Карл Уве Кнаусгор, норвежский прозаик. Сейчас я с большим интересом читаю его книги. У него есть огромный шеститомный цикл под очень провокационным названием «Моя борьба», по-норвежски — Min kamp. В нём он описывает свою биографию: пишет о детстве, об отце, о первой работе, описывает свои первые писательские шаги. Вроде скучная литература, ничего особенного не происходит, да и описано всё с такой специфической северной унылостью. Но при этом невозможно оторваться. Я пока что прочитал четыре тома из шести.

Похожий интерес к повседневности и литературным экспериментам нахожу у Жоржа Перека — французского автора XX века. Его можно назвать современным классиком, он был экспериментатором, и несколько его текстов мне тоже очень близки. У него есть потрясающая повесть с названием из одной буквы — «W». Описывать её не буду: настолько крышесносящее произведение, что лучше просто его прочитать. У него есть ещё одна очень хорошая книжка. Я нигде не встречал её русского перевода и читал по-французски. Если перевести название, получится что-то вроде «Попытки внимательного наблюдения за жизнью одного парижского уголка». Тоже литературный эксперимент. У него вообще много экспериментов: например, большой роман «Исчезание» (La Disparition, 1969), в котором не используется буква «е», самая частая гласная во французском языке.

«Язык можно мять, как глину»

Источник

Читать художественные тексты более-менее регулярно я начал по возвращении из армии. Я успел послужить в Советской армии, вернулся в 1989 году, в самый разгар перестройки. Тогда рухнули цензурные ограничения, хлынул огромный пласт книг, которые в Союзе либо прямо запрещали, либо просто не печатали. Я всё это очень активно читал: покупал журналы, был подписан на «Новый мир», читал «Знамя» и «Юность». Много читал эмигрантскую литературу и ту советскую, которую прежде не пропускали.

Я мыслю скорее авторами, нежели книгами.

Помню, в тот период начал много читать Хармса — он до сих пор один из самых любимых моих поэтов и прозаиков. И Леонида Добычина. Из тогдашних современников меня очень поразил Юрий Мамлеев. Я рад, что сильно позже мне посчастливилось с ним познакомиться и пообщаться. На моё понимание литературы сильно повлиял Платонов — своей уникальной работой с языком. Через его произведения я понял, что язык можно мять, как глину, и лепить из него что хочешь.

Далеко не все книги и авторы производили на меня такое впечатление. Вот Набоков тоже, казалось бы, мастер языка. Его я всегда уважал, но никогда особенно не любил. Не моё. Лимонов тоже большой писатель, мне нравится его «Нью-Йоркская трилогия». Но в ряд любимых писателей ни того ни другого не поставлю.

Хармс, Платонов, Добычин и Мамлеев меня подтолкнули к тому, чтобы начать писать самому. Я начал писать рассказы, но как-то забросил: не было литературной среды. Я пытался пристроить тексты в тогдашние журналы, но особо успеха не имел. Вернулся я к письму уже после тридцати, в 2001 году, и с тех пор пишу более-менее постоянно.

«До классики надо дорасти. Это чтение университетское, но никак не школьное»

Источник

Школьную программу я читал, но особой любви к ней не испытывал. Помню только, что огромное впечатление произвело «Преступление и наказание». Как и на любого школьника, в общем-то.

Стоит ли давать читать эту книгу подросткам в шестнадцать лет, я судить не берусь. Мне кажется, вопрос надо ставить шире — о том, что вообще нужно читать на литературе в школе. Я считаю, акцент стоит делать на современной литературе, а о классике достаточно дать самое общее представление: что она есть, что это важная часть нашего культурного наследия, что это всемирно признанные шедевры. Читать же советую произведения из коротких списков литературных премий, например, «Большой книги» и «Ясной Поляны».

Я и сам стараюсь следить за современной литературой, много читаю новых авторов. В этом году, например, участвую в книжном фестивале «Красная строка». А вот к русской классике у меня отношение довольно избирательное. Горького я, например, никогда не любил. Мне кажется, судьба искусственно вынесла его на большие высоты: многое случилось с ним в нужное время и в нужном месте. И он стал всемирно признанным классиком, хотя, на мой взгляд, далеко не самый сильный писатель своего времени.

Тот же Лесков для меня на две головы выше, хотя он и не входит в число классиков «первого ряда». Он прекрасный, великий писатель. Его «Очарованный странник» — самое яркое и точное описание русского человека, который в себе сочетает абсолютно черное зло и почти святость. Это удивительный, потрясающий текст.

Один из немногих классиков, которых я бы давал читать в школе, — Чехов. Он для меня главный классик. И он удивительным образом современен — и в прозе, и в драматургии. Я люблю все его пьесы, часто их перечитываю. Из прозы больше всего люблю повесть «Моя жизнь» — её я прочитал уже взрослым, это было огромным потрясением: трагическая вещь. Чехов в ней предвосхитил экзистенциализм, опередил своё время лет на пятьдесят, если не больше.

Глубоко погружаться в «Войну и мир», «Преступление и наказание» или «Евгения Онегина» современным детям трудно, потому что классику они читают как записки о жизни инопланетян. Если специально не давать им Лотмана («Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века)». — Прим. ред.), где всё это прокомментировано, они мало что поймут и ничего из книги не вынесут. Гораздо полезнее учить их мыслить, оценивать произведения, делать свои личные выводы, а не опираться на те, что написаны в учебнике. До классики надо дорасти. Это скорее чтение университетское, но никак не школьное.

Многие думают, что школьная литература как предмет призвана привить детям любовь к чтению. Я с этим не согласен: влюбляться в книги надо в детстве.

«Дети читают классику как записки о жизни инопланетян»: писатель Дмитрий Данилов — о любимых книгах и школьной программе

Источник

Дмитрий Данилов — писатель и драматург, автор пьес «Человек из Подольска» и «Серёжа очень тупой», а также участник книжного фестиваля «Красная строка», который пройдет 21–23 августа в Екатеринбурге. Мы поговорили с Дмитрием о книгах, которые он любит и перечитывает, писателях, повлиявших на его собственные тексты, и о том, что стоит (и чего не стоит) читать современным школьникам.

«Я мог часами читать «Большую советскую энциклопедию”»

Первая книга, которую я помню, — «Что я видел» Бориса Житкова. Недавно освежил ее в памяти, понял, насколько сильно она на меня повлияла. Это прекрасная детская книга, я уверен, одна из лучших детских книг в русской литературе.

Мир там описан глазами маленького мальчика — ему лет пять, может, даже меньше. Он впервые едет далеко от дома на поезде, и для него большой город, вокзал, кассы, билеты, паровоз — всё это впервые. Происходит это в тридцатые годы прошлого века, когда дети были в десятки раз менее информированы, чем сейчас. Ни интернета, ни телевидения не было, только радио, книжки и рассказы взрослых, так что к пяти годам среднестатистический мальчик еще мало чего видел. Они живут в Гатчине, мама везет его в Москву, они гуляют по Красной площади, потом едут к бабушке на дачу.

Для мальчика всё впервые: и улицы, и вагон, и мосты, и реки. И всё описано очень непосредственно.

Задним числом я понимаю, что это было первым серьезным литературным влиянием

Когда я, уже став взрослым, начал писать, довольно многие тексты получились примерно в том же духе, тоже «что я видел».

Читать я научился очень рано, мне еще трех лет не было. Любовь к чтению мне привила мама: она много читала, собирала домашнюю библиотеку и работала корректором в издательстве. С художественной литературой она не работала, зато по внутренним издательским каналам можно было доставать довольно дефицитные книги.

Художественную литературу в детстве я читал мало и к школьной программе относился без большого энтузиазма. Зато обожал энциклопедии, справочники, мог часами читать «Большую советскую энциклопедию», брать любой том и читать подряд — про людей, страны, города, события прошлого. Мне всё было дико интересно. Мама знала эту мою склонность, старалась находить для меня интересные вещи. Помню, как с удовольствием перечитывал книгу про историю Олимпиады…

Прим. Дмитрий Данилов станет автором "Тотального диктанта-2027".

Результаты школьников по чтению и математике упали до исторического минимума: что показало новое исследование PISA

И как нам с этим жить?

Школьники по всему миру стали хуже справляться с чтением, математикой и в целом испытывают проблемы с концентрацией, а ИИ одновременно с этим уже стал частью их учебной рутины — так выглядит картина мирового школьного образования по итогам нового исследования PISA. При этом на фоне общего спада есть и интересные кейсы.

Что произошло?

8 сентября 2026 года, в Международный день грамотности, ОЭСР опубликовала результаты исследования PISA 2025, которое проверяет функциональную грамотность школьников со всего мира. На этот раз в тестировании приняли участие более 760 тыс. 15-летних подростков из 91 страны. В совокупности они представляют около 33 млн подростков этого возраста. Это крупнейший цикл PISA за всю историю исследования.

Главный инсайт исследования: школьники в странах ОЭСР стали заметно хуже справляться с чтением и математикой. Сопутствующий ему парадокс: показатели по естественным наукам после многолетнего снижения при этом впервые стабилизировались.

Читать дальше

«Просейте мировую прозу — останется Диккенс». 8 книг, которыми зачитывался Лев Толстой

Источник

Что перечитывал, переводил и цитировал писатель

Лев Николаевич любил Гёте, переводил Лао-цзы, боготворил Руссо и жалел, что не смог познакомиться с Диккенсом. Собрали произведения, без которых трудно представить книжную полку автора «Войны и мира».

Книжная полка Толстого 

1. «Исповедь», Жан-Жак Руссо

О чём книга? Руссо рассказывает о своей жизни с рождения до 1766 года, не скрывая неприятных эпизодов. В начале XIX века книгу внесли в Индекс запрещённых книг, а первый полный перевод в России был издан только в 1865 году.

Как повлияла на писателя. В пятнадцать лет вместо нательного креста Толстой носил медальон с портретом Руссо. Позднее он признавался французскому слависту Полю Буайе: «Я прочёл всего Руссо, все двадцать томов. Я более чем восхищался им — я боготворил его. Многие его страницы так близки мне, что мне кажется, я их написал сам». Позже Толстой напишет собственную «Исповедь», в которой тоже попытается разобраться в себе.

2. «Герман и Доротея», Иоганн Вольфганг фон Гёте

О чём книга? Герман, сын трактирщика из небольшого немецкого городка, влюбляется в Доротею — беженку, спасающуюся от Французской революции. И сразу на ней женится. Поэма насквозь иронична, начиная с формы: она написана гекзаметром, античным размером, которым писались «Илиада» и «Одиссея». Хотя и Герман, и Доротея — обычные бюргеры.

Как повлияла на писателя. «Германа и Доротею» Толстой любил за сентиментальность и описания сельской жизни, советовал детям читать поэму вместе со «Страданиями юного Вертера» Гёте и «Разбойниками» Шиллера.

«Когда природа — совершенная баба: то улыбается, то куксит»: почему бабье лето так называется

Источник

Перебрали все версии — нашли смешные

Сейчас все активно интересуются, когда начнётся бабье лето. У наших предков таких вопросов, похоже, не возникало — они знали даты начала и конца бабьего лета с точностью до дня, потому что смотрели не на переменчивую погоду, а на женщин, которые из года в год начинали ткать, трепать и сучить лён без отклонений от графика. Так или иначе, есть и другие версии, почему бабье лето так называется.

Вам какая ближе?

Сексистская

Астрономическая

Сельскохозяйственная

Паучья

Версия № 1: сексистская

Как ни странно, многие её придерживаются. Согласно ей теплые дни в сентябре называются бабьим летом, поскольку природе в этот период свойственны непостоянство и переменчивость — женские якобы качества.

Разумеется, такая версия совершенно ненаучна, хоть и пошла в народ от образованных людей, литераторов. У Чехова читаем:

«В августе начинается так называемое «бабье лето», когда природа — совершенная баба: то улыбается, то куксит».

А. П. Чехов «О марте. Об апреле. О мае. Об июне и июле. Об августе» (НКРЯ)

Версия № 2: астрономическая

Согласно ей бабье лето получило название от бабы — предположительно, народного названия Плеяд. Это яркое скопление семи светил в созвездии Тельца. Особенно хорошо его видно в небе именно в начале осени.

Впрочем, эту версию отметал как несостоятельную ещё в XIX веке этнограф Александр Терещенко: он считал, что ассоциировать те самые тёплые дни с чем-то бабьим у наших предков были куда более приземлённые причины.

Версия № 3: сельскохозяйственная, или урожайная

Как пишет Терещенко, на начало осени раньше приходилось завершение полевых работ. Ими предки были заняты вместе без различия пола. Но именно женским занятием считалось мочить и обрабатывать лён, ткать, сучить нитки и верёвки.

За это женщины традиционно принимались после сбора урожая — в период с первого по восьмое сентября по старому стилю. То есть с 12 по 19 сентября на современный манер, когда мы и привыкли ждать теперь бабьего лета.

В трудовом отношении этот период был женским (то есть бабьим). В климатическом — в основном тёплым, иногда жарким (ни дать ни взять летом). Два наблюдения сошлись — и получилось бабье лето.

Подтверждение этой версии нетрудно найти в словарях русских говоров — в них бабье лето до сих пор ассоциируют не с потеплением, а именно с женским трудом.

В Тверской области «бабье лето» — время, когда женщины (бабы) убирают лён.

В Амурской области — период работ на огороде: уборка картофеля, прополка капусты.